№1-97

О христианстве, коммунизме, патриотизме и демократии


№1, 1997
Игумен Вениамин postmaster@predvestnik.freenet.kiev.ua

Коммунизм использует заповеди и этические нормы христианства: справедливость, нестяжание, способность поставить общественные интересы выше личных. Почему же коммунизм является антиподом, я бы сказал, дьявольской имитацией христианства?

В коммунизме нет Бога. Богоборчество, отрицание Бога является сердцевиной коммунизма. Это позволяет смотреть и на человека как на объект для манипуляций, приводит к потере всякого иммунитета к применению насилия. Ведь ложная теология порождает ложную антропологию.

Если Бога нет, а человек создан не по образу и подобию Божию, если у него нет никакой связи с вечностью и он является потомком высокоразвитой обезьяны, то, собственно, что с ним церемониться? К нему можно применить насилие, ведь это же для "общего блага", а не просто так. Поэтому коммунисты развязали такое насилие и террор, которых не было в истории человечества.

Согласно христианской антропологии, человек, его права, его достоинтсва укоренены в вечности, в Боге. Не царь, не государство, не начальство являются источником человеческого достоинства, а Бог. Мы говорим, что Бог создал человека, коммунисты говорят: само произошло, природа произвела. Это создает иллюзию объяснения, не объясняя при этом по сути дела ничего. Откуда взялось это "само"? По какому праву они персонифицируют природу?

Кто–то скажет, что ему слово Бог тоже непонятно, но давайте хотябы уважать таинство жизни, а не лезть туда с кувалдой. Религиозность, или как говорят философы, "инстинкт трансцендентности" все равно остается в человеке, душа которого по природе христианка (Тертуллиан).

Религиозная природа самих коммунистов начинает находить извращенное выражение: вместо икон появляются портреты новых "жрецов" — членов политбюро по всей стране, начиная с детского сада; происходят сакрализация трупа основоположника большевизма; вместо алтарей по всей стране возникают "красные уголки" с бюстом того же основоположника. Специальные органы бдительно следят за соблюдением гражданами чистоты учения. Весь мир манихейски делится на две части — по ту и по эту сторону "железного занавеса", ведь у нас почти уже Царствие небесное, а вокруг нас — супостаты, которых нужно насильно спасти или уничтожить.

Сергий Булгаков в статье "Карл Маркс как религиозный тип" определяет марксизм как секуляризированную форму древнехристианской ереси хилиазма, то есть как попытку построения Царствия Божия на земле. В результате "Третий Рим", которым считали Москву, начинает трансформироваться во вторую Вавилонскую башню, но уже не из камней, а из несбыточных социальных теорий. То есть начинается грандиозная реализация проекта "Великого инквизитора" Достоевского, пророчески предвидевшего это.

"Великий инквизитор" был великим "гуманистом". Он упрекал Христа в том, что его требования к человечеству слишком высоки, их могут принять только избранные, сильные. "А мы, — говорил он, — создадим общество для всех, мы всех накормим. Ты обещал людям свободу, но бедным слабым людям свобода не нужна, она им только в тягость. Мы же гарантируем им, по крайней мере, хлеб, в который ты отказался превратить камни".

Инквизитор предлагал, по сути дела, построить большую благоустроенную тюрьму для всех, что, собственно, и является идеалом коммунизма, начиная с Кампанеллы и Томаса Мора. Проект Великиого инквизитора и был реализован в нашей стране. Винтикам — кусок колбасы и стакан водки, чтобы сидели тихо, работали и не мешали думать тем, кто понимает ход истории. Правда, вместо благоустроенной тюрьмы получилась обычная.

Очень важен в коммунизме мессианкий аспект — вместо Царствия небесного нас ожидает "светлое будущее", "богоизбранным народом" объявляется пролетариат, вместо пророков появляются люди, якобы познавшие закономерности исторического развития, вожди, окруженные ореолом некой тайны. Ведь без тайны и власти нет. Роль Вселенских соборов начинают играть партийные съезды с претензией на безошибочность. Все это вместе и создает жуткий антихристианский суррогат.

Коммунистическая этика объявляет добром то, что идет на пользу пролетариату. Но кто определяет эту пользу? Опять же человек определяет, а не Бог. Это попытка заставить Истину работать на себя. Даже по самим названиям статей Ленина ("Какая философия нам нужна?") видно, что к вечным истинам он относился чисто потребительски. Можно всем манипулировать, отменить законы природы, реки повернуть, весь Божий мир разрушить до основания, а на его месте построить что–то железобетонное, лагерь или ядерную помойку.

Церковь была основгым препятствием для большевизма–коммунизма. Она несла другое мировоззрение, другую философию и антропологию. Церковь говорит о Боге, о чем–то, что нами, людьми, не управляемо, и от чего мы сами зависим. Поэтому большевики с их претензией на тотальность и развернули такую бешеную вражду к Церкви. Все мы помним строго секретное письмо Ленина в политбюро (19.03.1922), где он требовал расстрелять как можно больше священнослужителей. "Творческое преломление" ленинизма привело к тому, что священников распинали на дверях церквей, сдирали с них кожу, сжигали на огне, закапывали живыми в землю. Все это не "перегибы", а проявление сатанинской природы коммунизма.

Нам говорят: сегодня коммунисты "не те". Сегодня они лепечут что–то о "многообразии форм собственности", веротерпимости и демократии, то есть по сути дела отрекаются от "краеугольных камней" своего учения. Но ведь делают они все это лишь от нынешнего своего бессилия. Да и вышеупомянутый "основоположник" завещал им принцип политической мимикрии, временного компромисса с оппонентами, чтобы потом с ними расправиться. Можно ли росчерком пера, изменив что–тов своей программе, избавиться от генетического людоедства?

Кто–то может мне сказать: да полно, батюшка, что вы нас пугаете дьяволом, мы знаем многих коммунистов, которые всю жизнь честно работали, если и воровали, то понемногу и были в целом неплохими людьми. И это действительно так, но даже честный винтик остается всего лишь винтиком. Это с его молчаливого согласия совершались преступления.

Очень печально, что некоторые священнослужители в Москве призывали голосовать за коммунистов в лице Зюганова. Ход их мысли понятен, я бы сказал слишком понятен: они сошлись на ценностях, близких русскому народу — патриотизме и общинном начале. Вопрос о Боге оказался несущественным, иначе не сошлись бы верующие с безбожниками, рассматривающими православие лишь как идеологию национального единения.

Достоевский опять же все это предвидел еще в романе "Бесы": там Шатов говорит, что он верит в православие, в русский народ, но... не в Бога. Оказывается — это возможно. Поистине эти батюшки не ведают, что творят. Для борьбы с порнографией они хотели призвать коммунистов. Но это все равно, что с головной болью бороться при помощи гильотины.

Наблюдая за людьми, поддерживающими коммунистическую идею, приходишь к интересному выводу. Оказывается, фактическая, историческая сторона дела их почти не интересует, хотя все их выступления, публикации в прессе написаны в жанре плача по погибшей России с историческими экскурсами и статистикой. Много пишется о развале страны, превращении ее в сырьевой придаток Запада, падении производства и, может быть, более всего о нравственном разложении. И хочется спросить: а где вы все были раньше? Ведь все эти процессы начинались задолго до перестройки и увенчались Чернобыльской катастрофой.

Вроде бы общепризнано, что любую теорию следует оценивать по практическим результатам. Согласно этому критерию, коммунизм полностью показал свою несостоятельность: нигде в мире он не дал большинству людей ничего, кроме несчастий и серой полутемной жизни. Нашей стране он обошелся примерно в 60 миллионов человеческих жизней. Что же еще нужно для доказательства?

Но даже это, как видно, далеко не всех впечатляет. Можно привести и другое, уже положительное число: в Западной Европе и Америке средняя продолжительность жизни людей на 10 лет больше чем в России, значит... делайте выводы сами. Но нет, при слове "Америка" многих сочувствующих коммунистической идее вообще начинает как–то корежить. И это несмотря на то, что в Америке социализма по всем показателям больше, чем когда бы то ни было в России. (Если под социализмом понимать социальное обеспечение граждан.)

Ясно одно: факты здесь ни при чем, и никакие доводы не убедят сторонников коммунизма. Здесь некое духовное противостояние, идея... Это, казалось бы, идея справедливости, причем понятая на общенном уровне. И само слово "коммунизм" в переводе с латинского означает общинность. Да, были, говорят они, конечно, ошибки, но ведь должно же получиться наконец!

Поэтому практическая сторона дела коммунистов не интересует. Они ставят идею выше жизни и ради торжества "единственно верного учения" готовы уничтожить саму жизнь. Это не просто утопизм, а агрессивный утопизм, чем он и опасен.

Почему же столь, казалось бы, хорошая идея постоянно приводила, и не дай Бог, будет приводить к столь печальным последствиям? Разве община, сход, где открыто обсуждаются все проблемы, — это плохо? Беда в том, что государство не есть большая община, как в своем большинстве склонны думать сельские жители. При общинном устройстве государства с неизбежно недоразвитой судебно–правовой системой (в самом деле, зачем тратить деньги на судебную бюрократию, когда и так все можно сообща решить "по справедливости"?) всегда остается возможность узурпации власти на любом уровне как отдельным сильным лицом, так и кланом.

Хорошо известно, что и при коммунизме "формальная" идея права приносилась в жертву "высшей целесообразности", ведомой правящему клану, хотя официального отречения от самой идеи права как таковой не было. Если бы возможно было заставить коммунистов выполнять их же законы, то коммунизм не продержался бы и месяца.

Отсюда видно невооруженным глазом, насколько опасна самодовлеющая идея справедливости, понятая по–коммунистически. Она постоянно побуждает людей создавать какие–то надправовые органы: чрезвычайки, комитеты и "святое святых" коммунизма — партию, которая при таком сознании должна быть, конечно, одна. Ведь истина одна, значит и орган, реализующий эту истину, тоже должен быть один. Логика, как видим, железная, восходящая еще к незабвенному Козьме Пруткову (см. его "Проект о введении единомыслия в России").

В современном русском коммунизме есть еще один аспект — "патриотический". Но давайте вспомним, что коммунисты стали "патриотами", когда поняли, что мировая революция невозможна, а до этого они успешно разваливали свою собственную страну.

И вот здесь мы подходим к сокровеннейшей тайне коммунизма: его связи с язычеством, первобытностью, с архаическим социальным стереотипом, родоплеменным устройством общества, когда было больше развито чувство территории, родного племени с неизбежно сопутствующей ксенофобией. Что, кстати говоря, еще более развито в животном мире.

Отсюда становится понятной генетическая связь коммунизма с такого рода "патриотизмом" и поддержка его со стороны преимущественно сельских жителей, которым идея общины намного доступнее более отвлеченных идей общечеловеческих ценностей. Ничем иным невозможно объяснить, почему деревня, которой более всего досталось от коммунизма, продолжает, в основном, его поддерживать.

Патриотизм, вообще говоря, возможен в двух формах: первобытно–языческой, наиболее понятной: бей чужаков, а добро тащи домой. Здесь все просто: чужак — это всегда враг, и чем больше его бьеш, тем лучше.

Есть и иной патриотизм, христианский, осмысленный. Из самог Евангелия трудно что–либо вычитать на патриотическую тему, но можно предположить, что самого Христа иудеи обвиняли в подрыве государственности: "если оставим его так, то все уверуют в Него, — и придут римляне и овладеют и местом нашим и народом" (Ин 11,48).

"Наше гражданство на небесах", — считал апостол Павел (Флп 3,20). "Любовь к родине — прекрасная вещь, но есть еще более прекрасная — это любовь к истине, и не через родину, а через истину идет путь на небо", — полагал христианин Петр Чаадаев. И далее: "надо перейти от инстинктивного патриотизма к сознательному патриотизму".

Таким образом, устанавливается система приоритетов, в которой родине отводится отнюдь не первое место. Само понятие родины подлежит осмыслению с более высокой точки зрения, которую нам открывает христианство, говоря, что "во Христе нет ни эллина, ни иудея" (Кол 3,11).

Такой патриотизм "природным патриотам" покажется вовсе и не патриотизмом, а скорее каким–то космополитизмом и вообще чем–то расплывчатым (в самом деле: что есть Истина?). Не случайно наиболее из них последовательные доходят до самого натурального язычества. В Санкт–Петербурге, например, есть так называемое "Русское освободительное движение", полагающее христианство просто еврейской провокацией для усыпления бдительности других народов.

Из вышесказанного, конечно, не следует, что не нужно защищать отечество и отказываться от понятия национальной безопасности, о чем достаточно подробно писал И.А.Ильин в своей книге "О противлении злу силою".

В основе демократии лежит не инстинкт рода, не приоритет силы, в соответствии с которым выстраивается иерархическая структура как в стаде животных, так в деспотически–тоталитарных системах, а более высокое представление о достоинстве человеческой личности, с мнением которой необходимо считаться. Проще всего это проявляется в факте простого голосования, которое отсутствует в животном мире и человеческих деспотиях. В этом смысле демократия не "естественна". И она соотвествует более высокой степени развития общественной жизни.

Правовая система, которая тесно связана с демократией (ведь в основе права и демократии лежит представление о равенстве людей в их достоинстве, но не в способностях), пытается на структурном уровне отразить высокое представление о людях. Здесь не говорится о мифическом "светлом будущем", зато имеется четкое представление о явно недозволенном и недопустимом: это прежде всего насилие людей друг над другом и воровство.

Контроль за соблюдением этого простого правила гражданами очень не прост и реализуется с помощью весьма сложных, подчас изощренных и дорогостоящих юридических механизмов. Поэтому развитая демократя возможна лишь в соответсвенно развитых странах, которые, в свою очередь, могут стать таковыми только в условиях демократии: частной собственности, свободного предпринимательства и рынка, не говоря уже о необходимом условии всего этого — свободе.

Но это не порочный круг, взаимосвязанность экономического и политического факторов, которая методом последовательных приближений может привести к оптимальному развитию общества.

Сегодня спрашивают, что может явиться национальной идеей для России? Коммунизм, этот титан–богоборец, нагонявший страх на весь мир, имел хоть и ложную, но идею, идею ложного единства людей, строительства новой Вавилонской башни, идею, причудливо переплетавшуюся с перспективой "светлого будущего". А что же сейчас делать?

Разбрестись по своим хижинам и домикам и заняться благоустройством? Не мещанство ли это? Не измельчание ли это? Ярче Константина Леонтьева (самого художетсвенного критика демократии) об этом уже не скажешь. Но сама постановка такого вопроса говорит о том, насколько въелась в нас идея глобализма. Как говорил Великий инквизитор у Достоевского: "Потребность всемирного соединения в бесспорном общем и согласном муравейнике есть третье последнее мучение людей". Конечно, было бы плоским морализаторством определять это мучение как "неправильное".

Слишком много жертв было принесено на алтарь этой идее. Более того, в идее общечеловеческого едиснтва есть и доля правды: разве было бы плохо, если бы человечетсво жило в любви и согласии, без войн? Беда в том, что коммунизм пытался реализовать в общем–то верную идею неверными методами. А ведь "что" и "как" имеют один онтологический статус, но это понятно лишь с религиозной точки зрения. Отсюда, конечно, не следует, что можно просто "добавить" религию в атеистический русский коммунизм и получится то, что надо. Как это предлагает сделать, например Зюганов. Ведь мировоззрение не создается искусственным образом за письменным столом.

Сегодня мы живем как бы в эпоху рассеяния и смешения языков (разнообразных частных интересов) после крушения Вавилонской башни коммунизма, и думается, что новая идея единства все же возможна, единства более духовной природы, основанного на солидарности, культуре, взаимоуважении людей при всем разнообразии мировоззрений, вер и интересов.

Кто–то скажет, что это единство в минимуме, а не в максимуме. Да, это действительно так, но у нас пока и этого нет. Или, точнее говоря, наше единство в минимуме могло бы быть и побольше, и есть вещи, о которых можно только молиться и создавать для них условия, а не форсировать их внешним образом по программам–максимум. Если, например, для ускорения роста дерева тянуть его за верхушку, то даже неспециалисту ясно, чем это кончится.

Современный немецкий мыслитель Вильгельм Швебель сказал, что в будущем будет не любовь к ближнему, а умение уступать друг другу дорогу. Звучит довольно оптимистично. Что ж, научиться бы этому, а там, может быть, и до любви дело дойдет.


[To Predvestnik Web-page]